?

Log in

entries friends calendar profile
leamaska_hja

со  мной была тележка с пятьюдесятью  черными  кошками -- так  велел
пастух. Я развел костер и произнес ритуальные проклятия, обращенные к полной
Луне; неописуемый ужас, охвативший меня, что-то сделал с моей  кровью: пульс
колотился как бешеный,  на губах выступила пена. Я выхватил из клетки первую
кошку,  насадил  ее на  вертел  и  приступил к  "тайгерму". Медленно  вращая
вертел,  я готовил инфернальное  жаркое,  а жуткий кошачий крик раздирал мои
барабанные перепонки в  течение получаса, но мне казалось, что прошли многие
месяцы, время  превратилось для  меня в невыносимую пытку. А ведь этот  ужас
надо  было  повторить  еще сорок  девять раз! Я  впал в какую-то прострацию,
помнил только -- этот душераздирающий  вопль не должен  прекращаться  ни  на
секунду. Предощущая свою судьбу, кошки, сидевшие в клетке, тоже завыли, и их
крики слились в такой кошмарный хор, что я почувствовал, как демоны безумия,
спящие  в укромном уголке мозга каждого человека, пробудились и  теперь рвут
мою душу в клочья.  Но во мне они  уже  не оставались --  один за другим, по
мере того  как менялись на  вертеле кошки,  выходили  у  меня изо рта  и, на
мгновение повиснув дымкой в прохладном  ночном  воздухе,  воспаряли  к Луне,
образуя  вокруг  нее  фосфоресцирующий  ореол.  Как  говорил  пастух,  смысл
"тайгерма"  состоит в том, чтобы  изгнать этих  демонов, ведь  они-то и есть
скрытые корни страха и боли -- и их пятьдесят! Но этот экзорцизм мучительнее
всякой  пытки, редко  кто выдерживает  чудовищное аутодафе пятидесяти черных
кошек, священных животных Богини. Ритуал прямо противоположен идее литургии;
ведь  Назарянин хотел взять на себя страдания каждой креатуры,  а о животных
забыл. Так вот, когда "тайгерм" выпарит  страх и боль из моей крови вовне --
в  мир Луны  -- туда,  откуда  они  происходят,  тогда на дне  моего  сердца
останется  лишь истинное бессмертное "Я" в чистом  виде  и  смерть  со своей
свитой, в которую входят великое забытье всей прежней жизни и утрата всякого
знания,  будет побеждена навеки. "Должно быть, потом, --  добавил пастух, --
твое тело тоже будет предано  огню, ибо закон Земли необходимо исполнить, но
что тебе до того!"
     Две  ночи и  один день длился  "тайгерм", я перестал, разучился ощущать
ход времени; вокруг,  насколько  хватал глаз,  --  выжженная  пустошь,  даже
вереск не выдержал такого кошмара -- почернел и поник.  Но уже в первую ночь
стали  прорезаться во  мне сокровенные органы  чувств;  я  начал различать в
инфернальном  хоре   голос  каждой  кошки.  Струны  моей  души  подобно  эху
откликались  на "свой" голос, пока одна за другой не лопнули. Тогда мой слух
раскрылся  для  бездны,  для  музыки сфер;  с  тех  пор  я знаю, что  значит
"слышать"... Можешь не зажимать ушей, брат Ди,  так ты все равно не услышишь
музыку сфер, а с кошками покончено. Им сейчас хорошо, должно быть, играют на
небесах в "кошки-мышки" с душами праведников.
     Огонь потух, высоко в небе стояла  полная Луна. Колени мои подгибались,
я шатался, как "тростник, ветром колеблемый". Неужели землетрясение, подумал
я,  так как Луна стала вдруг раскачиваться подобно маятнику,  пока  мрак  не
поглотил ее. Тут только я понял, что ослеп и мой левый глаз -- далекие  леса
и горы  куда-то пропали, меня  окружала кромешная безмолвная  тьма. Не знаю,
как  это  получилось,  но  мой "белый  глаз"  внезапно  прозрел, и  я увидел
странный мир: в воздухе кружились синие, неведомой породы птицы с бородатыми
человеческими лицами,  звезды  на  длинных паучьих лапках семенили  по небу,
куда-то шествовали каменные деревья, рыбы разговаривали между собой на языке
глухонемых, жестикулируя неизвестно откуда взявшимися руками... Там было еще
много чего диковинного, впервые в жизни  сердце мое томительно сжалось: меня
не оставляло чувство чего-то давно знакомого, уже виденного, как будто я там
стоял  с  самого  сотворения  мира  и  просто  забыл.  Для  меня  больше  не
существовало "до" и "после", время словно соскользнуло куда-то в сторону...
     ...(Следы  огня.)...  черный  дым...  на  самом  горизонте...  какой-то
плоский, словно нарисованный... Чем выше он поднимался, тем становился шире,
пока не  превратился в огромный  черный треугольник,  обращенный  вершиной к
земле. Потом он треснул, огненно-красная рана зияла сверху донизу, а в ней с
бешеной скоростью вращалось какое-то чудовищное веретено...

10 comments or Leave a comment

Это  странно  и  жутко,  но вот  они мы: отцы пилигримы,  чокнутые,  не
вписавшиеся  во  время,  -  мы  создаем  свою  собственную,   альтернативную
реальность. Пытаемся сотворить мир из камней и хаоса.
     Что получится - я не знаю.
     Я не знаю, что это будет.
     Мы  искали,  метались,  бросались из  крайности в  крайность  -  и  где
оказались в итоге? Здесь. На заброшенном пустыре, посреди ночи.
     Но может быть, знать - это не  обязательно. То, что мы строим сейчас, в
темноте, на руинах, - это может быть все, что угодно.   


                                                                                чак паланик-    удушье.




Current Mood: contemplative contemplative

Leave a comment

 Как-то  в полдень, в  конце сентября 1955 года, вскочив на  товарняк  в
Лос-Анджелесе,  я забрался в "гондолу" - открытый  полувагон и лег, подложив
под голову рюкзак и закинув ногу на  ногу, созерцать облака, а поезд катился
на  север в сторону Санта-Барбары. Поезд был местный, и я собирался провести
ночь на пляже в Санта-Барбаре, а потом поймать либо наутро следующий местный
до  Сан-Луис-Обиспо, либо в  семь  вечера товарняк первого класса до  самого
Сан-Франциско.  Где-то  возле  Камарильо, где сходил с  ума и  лечился Чарли
Паркер, мы ушли  на боковой путь, чтобы пропустить другой  поезд; тут  в мою
гондолу  забрался щуплый старый бродяжка  и,  кажется,  удивился,  найдя там
меня. Он  молча  улегся  в  противоположном  конце  гондолы,  лицом  ко мне,
подложив под голову свою  жалкую котомку.  С грохотом проломился по главному
пути  товарный  на  восток,  дали  свисток  -  сигнал  к  отправлению, и  мы
тронулись; стало холодно, ветер с моря понес  клочья тумана на теплые долины
побережья. После безуспешных попыток согреться, свернувшись и  укутавшись на
студеном  железном  полу,  мы  с бродяжкой, каждый  в  своем  конце  вагона,
вскочили и принялись  топать, прыгать и  махать  руками.  Вскоре, в каком-то
пристанционном  городишке, наш поезд опять ушел  на боковой путь, и я понял,
что без пузыря токайского дальше сквозь холод и туман ехать нельзя.


1 comment or Leave a comment

5 comments or Leave a comment








 
3 comments or Leave a comment